Актёр, режиссёр, педагог Максим Метельников говорит о профессии без привычной театральной позолоты.
В его рассказе — прослушивание у Олега Табакова, провалы в московских вузах, случайный Нижний Новгород, питерская школа, Театр на Юго-Западе, кино, пробы, внутренняя зависимость актёра от внимания и честное признание: профессия ломает постоянно. Просто потом нужно вставать и чинить то, что сломалось.
Мы общались с этим неординарным актером в канун его 30-летия на кинофестивале «Малая Земля» в Новороссийске, где он проводил мастер-классы по сценическому искусству, как и позднее, на Международном кинофестивале «Евразия-Кинофест» в Сочи.
«ОЛЕГ ПАВЛОВИЧ СЛУШАЛ МЕНЯ И ЕЛ ВИШНЮ»
— Максим, в вашей биографии есть почти кинематографический эпизод — поступление к Олегу Табакову. Как это происходило?
— Мне было 16 лет. Я поступаю в Московскую театральную школу Олега Табакова, и он меня слушает. Помню эту картинку: он ест вишню, выплёвывает косточки в блюдце и слушает, как я читаю стихи. Какие именно – сейчас уже сложно вспомнить. Но уверен, что это был Есенин. Я с детства как-то ассоциировал себя с этим образом.
— Почему именно с ним?
— Наверное, из-за его внутренней энергии. Я вообще тогда жил в каком-то поэтическом самоощущении. Мне казалось, что если ты очень хочешь быть артистом, значит, тебя обязательно услышат.
— Тогда вас не приняли.
— Да. И это был удар. Я ехал домой в поезде с ощущением, что мне обрезали крылья. Мне казалось: всё, никаким артистом я не буду, это ошибка. Мальчика отправили в нокаут.
— И как вы вышли из него?
— Помогла дружба. Поступление в школу Табакова устроено так, что люди проходят тур за туром, живут рядом, держатся друг за друга. Компания всё время сужается. Это немного похоже на игру «остаться в живых». Кто-то поступает, кто-то слетает, но связь остаётся. Позднее я получил послание: «Макс, поехали в Нижний Новгород, там есть хорошее училище имени Евгения Евстигнеева». Честно говоря, я поехал даже не поступать, а скорее потусить. Был раздавлен и ни на что не рассчитывал. И почти случайно поступил на бюджет.
«НА ТРЕТЬЕМ КУРСЕ Я ПОНЯЛ: ОКАЗЫВАЕТСЯ, Я УЧУСЬ НА АРТИСТА»
— Родители поддержали ваш отъезд?
— У нас с мамой была договорённость: если поступаю на бюджет, она помогает мне получить образование. В Нижнем не было общежития, мне снимали квартиру. Родители меня полностью поддерживали. И при этом, первые два курса я занимался всем, кроме учёбы на актёра. Город-миллионник, съёмная квартира, свобода. Только на третьем курсе я вдруг я спохватился: стоп, я же учусь на артиста. Я понял, что если хочу зацепиться в этом мире, нужно очень много работать.
— После училища вы пытались поступать в московские театральные вузы?
— Да. Это было десять лет назад, в 2016 году. Все пророчили мне Москву, Школу-студию МХАТ. Я неплохо себя проявлял в Нижегородском училище, получил красный диплом. Во всех московских вузах я доходил до последнего тура, подавал диплом — и мне говорили: «Спасибо, не нужно».
— Почему?
— Потому что я уже был «учёный». В Школе-студии МХАТ меня прослушивал Виктор Анатольевич Рыжаков. Я был влюблён в его курс: в их свободу, драйв, музыкальность. Он приезжал в Нижний, слушал нас и меня с предварительного прослушивания сразу отправил на третий тур. Я подумал: ну всё, хорошо. А потом меня остановили на кафедре. Ныне покойный Игорь Золотовицкий спросил: «Вы где-то учились?». Я сказал: «Да, в Нижнем Новгороде, в театральном училище». И услышал: «Спасибо, нам не нужны учёные». Тогда я был зол. Сейчас понимаю: профессия вообще устроена жёстко. Мастер может хотеть тебя взять, но кафедра решает иначе.
— А что произошло потом?
— Во ВГИК я опоздал из-за МХАТа. В Щукинском институте меня слушал Владимир Владимирович Иванов. Он открыл моё личное дело, увидел диплом, закрыл его и больше на меня почти не смотрел.
— И тут каким-то чудом возник Петербург?
— Да, в Петербург я поехал почти случайно, как когда-то в Нижний. Друг позвал прогнать программу. Но там я прошёл сразу к двум мастерам — к Вениамину Фильштинскому и к Сергею Черкасскому. Надо было выбирать мастерскую.
Фильштинский — мастер, монстр, мастодонт театрального образования. А у Черкасского мне понравилась атмосфера. Я влюбился в его мастерскую, в людей, в то, как они разговаривали с абитуриентами. И я сделал свой выбор, а сейчас заканчиваю режиссёрский факультет Щукинского института. Плюс места работы: Театр на Юго-Западе, другие театры, съёмочные площадки. Это всё формирует оптику.
— Какую именно?
— Я не принадлежу фанатично одной системе. Например, Театр на Юго-Западе – особая эстетика. Люди там буквально больны своим театром. Это не лечится, вакцины нет. Но у меня изначально есть иммунитет, потому что я пришёл со стороны.
— Вы много говорите о театре. А кино для вас — что?
— Кино — отдельная история. Мне кажется, современный сериал очень зависит от сценария и таланта сценариста. Актёрская профессия в кино часто становится вторичной.
Не хочу обесценивать актёров, но мало режиссёров, которые дают актёру настоящее пространство для реализации.
— В чём, на ваш взгляд, причина?
— Многое делается монтажом, технически. В советском кино была другая природа: плёнка, репетиции, сцена снимается целиком. Ты видишь, к примеру, как у Олега Басилашвили рождается слеза, как он её держит. Сейчас часто снимают иначе: здесь сухие глаза, потом монтажный склей, потом уже слёзы. Это другое ощущение.
— Но современные работы, которые вас зацепили, есть?
— Конечно. Например, фильм «Кентавр» с Юрой Борисовым. По большому счёту, это недорогое кино, но как оно держит! Ещё я смотрел сериал «Аутсорс», тоже любопытно.
— Помните ваши первые съёмки?
— Конечно. В Петербурге я начал сниматься в «ментовских» сериалах. «Великолепная пятёрка» — первая условно большая роль, важная серия. Тогда я думал: ну всё, теперь началось. Но, конечно, ничего автоматически не началось. Потом было приключенческое фэнтези «Этерна: Часть первая». Очень крутая идея, мощный продакшн, первая фан-база. Люди приходили в театр, ждали у служебного входа. Для проекта я набрал 12 килограммов мышечной массы, перекрасился в блондина. Два года ходил в этом образе.
— И в итоге в сериале играли не вы. Что же произошло?
— Продюсеры решили пилотную серию выпустить как полный метр. Но был провал. Рекастнули почти всех: сценариста, режиссёра, основной актёрский ансамбль. Я тоже попал под это решение. Меня просто убрали. Было больно. И я понял: актёрская профессия зависимая, исполнительская, шаткая. В этом есть и её красота, и её жестокость.
«УТВЕРЖДАЮТ НЕ ТАЛАНТЛИВЫХ, А НУЖНЫХ»
— Вам не кажется, что в кино утверждают не самых талантливых?
— Утверждают нужных. Под конкретный проект, типаж, обстоятельства. Типаж никто не отменял. Медийность никто не отменял. Случайность тоже никто не отменял. Я знаю истории, когда человек случайно попадал в проект, проект выстреливал – и всё менялось.
— В профессии больше искусства или ремесла?
— Для меня ремесло – не оскорбление. Более того, тот, кто считает ремесло зазорным, никогда не достигнет искусства. Сейчас ремесленников больше, чем творцов. И слава богу. Без ремесла никакого искусства не будет. Если у тебя нет ремесла, вдохновение тебя не спасёт.
— В Театре на Юго-Западе вы играете в «Женитьбе». Многие считают этот спектакль знаковым для театра…
— «Женитьба» во многом связана с историей Театра на Юго-Западе. Когда-то ещё не было театра в нынешнем виде, была компания людей, которые непонятно почему стали заниматься театром. И они поставили «Женитьбу» Гоголя. Спектакль имел ошеломительный успех: публика буквально каталась от смеха. Потом он долго шёл, менялся, старел вместе с труппой. В какой-то момент его закрыли. А потом пришло наше поколение – молодая кровь. И возникла идея восстановить спектакль.
— И какие же изменения произошли в новой версии спектакля?
— Добавили рэп, современное звучание, поменяли костюмы, сделали яркую буффонаду. Получился такой сон сумасшедшего – праздничный, безумный, очень живой. Агафью Тихоновну у нас играет мужчина, крепкий молодой артист. Есть девушка-мечта, недостижимый женский идеал, за которым все женихи как будто ходят всю жизнь. Это театр на грани игры, фарса и фантазии.
— В каких спектаклях вы ещё заняты?
— В «Анне Карениной» играю Вронского. В «Каменном ангеле» по ранним пьесам Марины Цветаевой — один из моих любимых спектаклей. Есть «Герой» по повести современного автора Бориса Мирзы, «Укрощение строптивой», «Кабала святош», «Мастер и Маргарита», где я играю Ивана Бездомного. Это легендарный спектакль Театра на Юго-Западе, ему больше тридцати лет, а он до сих пор один из самых продаваемых.
— Вы согласны с фразой: театр – жена, кино – любовница?
— Это красивая фраза. Возможно, в ней есть способ оправдать, что в кино у меня пока случилось не всё. Но это нормально. В кино тебя чаще используют: берут то, что уже знают. В театре есть возможность заново себя пересобрать, сочинять, пробовать, экспериментировать.
— Можно прожить только актёрством?
— Можно. Но вопрос – какой это будет уровень жизни. Я всегда заработаю себе на хлеб с маслом. Так воспитан. Не могу позволить себе, чтобы близкие переживали за моё базовое благополучие.
— Сами работали не по профессии?
— Да. На втором курсе училища в Нижнем Новгороде работал официантом. Мне было 17 лет. Ночные смены, физически тяжело. Тогда казалось, что это неприятно, а сейчас понимаю: ничего унизительного в этом нет. Всё, что в рамках закона, не унизительно.
— Вы актёр, режиссёр, педагог, пишете стихи. Что для вас главное?
— Мне нравится заниматься творчеством. Писать стихи, ставить спектакли, играть, преподавать, делать инсценировки. Мне нравится, что произведение потом начинает жить отдельно от автора. Оно уже вступает в диалог с другими произведениями, с людьми, с пространством.
— Что вас волнует в театральной среде?
— Снобизм. Когда за искусство выдают надменную провокацию. Когда одни и те же имена ходят по кругу, а новые не получают возможности быть услышанными. Я, наверное, Дон Кихот, который бьётся с ветряными мельницами. Только у меня не один Санчо Панса, а целая команда Санчо Панс, которых я достаю из колоды в нужный момент. У меня есть люди, на которых я могу опереться. Это важно.